Одно из самых сильных впечатлений от службы в армии у меня осталось от прыжков с парашютом из военно-транспортной авиации, что немудрено. В то время (95-97) ВТА РФ находилась в таком состоянии, что на ней без парашюта не рекомендовалось летать и в гражданских целях. Помню, один раз борт МИ-6 (мы называли его «корова» по сравнению с маленьким МИ-8) загрузил наши бренные закоченевшие тела (это были зимние прыжки) в своё нутро, взлетел, принял направление на прыжковое поле и вдруг неожиданно задымился. Причем, как мне потом рассказывали мои сослуживцы, находившиеся в это время на аэродроме, с земли это выглядело очень эффектно. Кто бы сомневался… Мы уже приготовились совершить экстренную высадку на жилой сектор, но вышел один из пилотов, и показал нашему выпускающему, мол, фигня. Вертолет, оставляя за собой шлейф черного дыма, спокойно развернулся и полетел обратно. По прибытии на аэродром мы вышли из терпящего катастрофу дирижабля и вздохнули с облегчением - на этот раз игра с судьбой была отложена. Не тут-то было! Пришел механик, достал двадцатикилограммовую кувалду, пару раз с размаху ударил ею в область винтового механизма (оказалось, что там были какие-то несанкционированные трения в лопастях) и мы с ужасом услышали команду: «На борт!» Надо отдать должное Кулибину - знал, куда бить: во второй раз мы долетели без происшествий.
Летчики вообще удивительный народ. Они приезжали в нашу часть за три-четыре дня до начала прыжков (вертолет прилетал из Ленинградского округа, т.к. своего у нас не было). Приезжали и эти три-четыре дня беспробудно круглосуточно пили. Причем в открытую, в штабе, наш командир части сам им и наливал. После этого они неделю-две летали, а потом, до отбытия в родную часть, ещё дня два-три пили в хлам. Но за все время моей службы, ни до, ни после меня, никаких ЧП, связанных именно с летчиками, не было - железные люди. Причем каждый год летчики были разные, но вели себя одинаково, как молочные братья. Я после таких пьянок, отходил бы, наверно, неделю, а им хоть бы что!
После переезда в новый район мы жили практически напротив знаменитой Псковской дивизии ВДВ, и я с детства видел эти одуванчики в небе, летящие по воле ветра. И кто бы мог представить, что со временем одним из этих одуванчиков буду я! Кто ж знал, что одуванчик называется Д-5! Кто ж знал, что если в воздухе плюнуть, слюна летит рядом, медленно тебя обгоняя и при желании можно пнуть её ногой. Кто ж знал, что в воздухе страшно выпускать из рук стропы, хотя они висят в воздухе так же как и ты, и спасти никак не могут…
А ещё в воздухе очень тихо.
Я служил не в дивизии, а в отдельной бригаде спецназа ГРУ, находящейся неподалеку от Пскова, но прыгали мы на поле дивизии и не из самолетов, как они, а только из «вертух».
Конечно, самый запоминающийся - первый прыжок. Когда не знаешь ещё, что это такое, но тебе уже нарассказывали всяких страшных историй (мы потом тоже передавали их молодым, как легенды). Когда ты стоишь на взлетке в куполе; проверяющий так небрежно к тебе подходит, почти не глядя проверяет прибор, запаску, кольцо. И ты же знаешь, что он проверил до тебя уже тысячи таких бойцов и всё нормально было, но хочется ему сказать: «А чего это вы меня так быстро проверили, у меня девушка, мама дома ждет, и вообще я хочу домой и спать!» Но молчишь и стоишь, нагнувшись вперед, ибо так легче держать на себе купол, так как когда всё уже проверили, снимать его нельзя и даже садиться не рекомендуется, а он довольно тяжелый.
И вот ты на борту. В вертолете всегда, что летом, что зимой, было очень жарко, возможно, от мандража. В МИ-8 держаться было не за что и я постоянно держался за потолок, при этом судорожно следя за тем, чтобы не перехватить под мышку фал стабилизирующего парашюта. Когда вертолет разворачивался, мы только что не валялись по полу, настолько он накренялся. Кстати, никакой мигающей красной лампочки и сирены, сигнализирующих о начале выхода, как показывают в фильмах, в большинстве случаев не было. Просто один из летчиков поворачивался к выпускающему и кивал ему головой, мол, начинай. Выпускающий опускал барьер рампы и начинал с левого борта по ходу движения нас «выпускать» в свободное плавание. На моей памяти не было ни одного случая, чтобы кто-то отказался прыгать, хотя нам говорили, что в таком случае выпускающий просто отстегнет тебя и будет продолжать высадку. Но как служить дальше с этим позорным клеймом? Никто за моих почти три года в спецназе не отказался прыгать, находясь уже в корабле…
Перед тем, как выпустить весь борт, происходит так называемая «пристрелка». Ведь ветер бывает разный, а пилотам и выпускающему необходимо определиться над каким ориентиром начинать выпускать нас, диверсантов. Бывали случаи, что «пристрелочные» улетали в близлежайшие деревни и садились только что не в курятник. Их убегали спасать, а пилоты по ним корректировали курс.
Из вертолета МИ-8 мы прыгали не из дверей, а из «жопы», для этого на земле предварительно снимали створки, закрывающие заднюю часть вертолета и он становился эдаким летающим грузовиком с открытым кузовом.
Первыми на выпуск стоят самые тяжелые бойцы, чтобы они в полете не догнали легких. И вот однажды мне «посчастливилось» быть третьим по весу на борту (вес определяют, конечно, приблизительно, а не на весах). Первых двух выпустили на пристрелку. Таким образом я оказался первым. А после пристрелки вертолет делает круг, чтобы выпускающий убедился, что «пристрелка» попала в поле. И вот этот круг у рампы, когда от пропасти меня отделяло сантиметров пятьдесят и дохленькая железка - является самым сильным впечатлением. Я вцепился в рампу и боялся выпасть раньше времени. Когда вертолет стал заходить на второй круг, надо признаться, что я был к этому близок, настолько бесбашенно наш пилот выполнял поворот. Меня придержал за запаску выпускающий, стоявший напротив.
Ну летим, внизу какие-то гаражи, сараи. И вдруг только что спасший меня майор Бичиков, опускает рампу, показывает мне - поворачивайся, и хлопает по плечу, мол, пошел. Первой моей мыслью было повернуться к нему и сказать, что «куда ж пошел-то, посмотри, куда ты меня выбрасываешь, отец, там же гаражи!», но я положился на пристрелку и «пошел». Ветер вынес меня куда надо, так что я зря переживал по поводу гаражей.
Надо сказать, что выпрыгивать из вертолета надо не просто так, как куль с гавном, а отталкиваться от края - наступаешь одной ногой на ребро кончающегося пола и отталкиваешься в никуда. То есть нужно именно прыгать, а не вываливаться.
:
Первые три секунды летишь, как камень.
:
В это время главное не растопыривать свои руки и ноги, чтобы стабилизирующий парашют (он выдергивается массой тела сразу после прыжка и чехол от него остается в вертолете) не замотался вокруг твоих конечностей. Ведь именно маленький стабилизирующий парашют вытягивает через три секунды большой и его задача, кроме того, придать телу вертикальное положение, причем голова должна быть желательно вверху. Через три секунды срабатывает прибор, который открывает заплечный мешок с основным куполом и маленький парашютик вытягивает большой. В этот момент происходит резкое торможение и если ты непосредственно перед прыжком (в вертолете) не опустил пониже лямки, которые охватывают таз и на которых ты, собственно, и сидишь в воздухе, так вот, если не поправил, то при этом резком торможении очень так некомфортно зажимает яйца. А если при укладке купола перекрутил стропы, то после раскрытия тебя ещё и вокруг оси основательно повертит.
Конечно, можно и не ждать, пока сработает прибор, а дернуть кольцо (кстати, «кольцо» - это не кольцо, а скорее огромная такая ручка размером с пивную кружку), но лично мне как-то не хотелось махать в свободном падении руками и я терпеливо дожидался сработки прибора. Ну не то чтобы специально дожидался, а просто летел себе вниз и всё. А он сам срабатывал. На занятиях по предпрыжковой подготовке нас учили после отделения от вертолета считать «501, 502, 503, кольцо!». И дергать кольцо (попробуйте посчитать, не скороговоркой, а спокойно - это как раз будет 3 секунды, после которых надо дергать кольцо). Не знаю, я лично не считал ни разу и кольцо никогда не дергал.
Купол раскрылся и наступает эйфория. И хочется прыгнуть ещё раз, много раз, прямо сейчас бежать на укладку или взять чей-нибудь купол и прыгать, и прыгать, и прыгать (это желание проходит к следующему прыжку). Но это ещё не все неприятности. По мере приближения к земле начинаешь вдруг понимать, что летишь ты не еле-еле, как казалось на высоте, а довольно прилично. И земля, которая казалось так далека, приближается к тебе с пугающей скоростью. Мы обычно прыгали с оружием и его надо было перед землей освободить из крепления и сдвинуть вниз и влево, чтобы оно при приземлении не разбило лицо, а так как дуло было примерно на уровне бедра и при приземлении ноги сгибались, приклад как раз упирался в скулу (надо сказать, что один раз я все-таки умудрился разбить себе бровь). Начинаешь этим судорожно заниматься, хотя по правилам делается сия процедура сразу после раскрытия купола.
При приземлении главное, опять же, не растопыривать конечности - ножки вместе, не напряжены, приземление, валимся на бок, локти не выставлять. Уф, приземлился…
Но и это ещё тоже не все. Если на поверхности земли есть какой-никакой мало-мальский ветерок, начинает таскать по полю. Потушить купол не так то просто (103 квадратных метра) - у нас однажды полроты ободрали себе лица - им «повезло» - при приземлении поднялся ветер и их тащило по полю по ближайшего леса. Как потом рассказывали, они сначала пытались погасить купол (для этого нужно тянуть на себя нижние стропы), а потом, поняв бесполезность этих попыток, просто повернулись на спину и катались в свое удовольствие. За шиворотом были килограммы земли.
Ну вот, прыжок совершен, купол собран в сумку, которая находится под запаской. Казалось бы, теперь можно расслабиться и насладиться своей храбростью. Но это было бы слишком просто. Ты же не просто совершил прыжок, а тебя десантировали на вражескую территорию и теперь ты должен найти свою группу и сделать какую-нибудь гадость - взять языка, подорвать нефтяной завод или, на худой конец, скрытно перейти чью-нибудь границу. Мы переходили в основном финскую и шведскую. Иногда, и я это не любил больше всего, после прыжков мы совершали марш-бросок в полной экипировке в зону предполагаемой диверсии - это убивало всё удовольствие от самого прыжка…

Я всегда недоверчиво относился к тем людям, которые утверждают, что помнят себя чуть ли ни с двух лет. Могу сказать, что я начал себя постоянно помнить, то есть не отдельные эпизоды, а именно постоянно, где-то в двадцатилетнем возрасте. А до этого – только какие-то яркие события, какие-то вспышки сознания, грандиозные потрясения, умопомрачительные победы…
Конечно, у каждого человека есть самое первое, что он помнит из своего детства. Кто-то помнит грандиозную порку за украденную из буфета последнюю в семье конфету, кто-то - ужас, испытанный от приезда необъятной и шумной тети Клавы из Киева, кто-то - местного дурачка-юродивого, который «гнался, но не догнал» (хотя на самом деле и не гнался). Несомненно одно - это должно быть знаковое событие. Настоящее. Так и у меня.
На своей начальной стадии пустяковое – побег средь белого дня из детского сада «Буратино», побег бессмысленный и беспощадный, в первые же дни заключения под стражу. Собственно говоря, я бы наверняка этот свой поступок благополучно забыл, если бы не одно обстоятельство, о котором позже. Итак, после ненавистного всеми детьми тихого часа меня вдруг неудержимо повлекло домой. Мне было года четыре и я ещё не мог сопротивляться своим желаниям, как это делают сложившиеся взрослые личности. Моя личность была в те годы слабой и малодушной – она решительно влекла меня на скользкую дорожку (была осень), причем настолько властно, что я ничтоже сумняшеся (тогда я, конечно, не знал, что «ничтоже сумняшеся», но сейчас понимаю – именно так: «ничтоже») вдруг пошел домой. Случилось это на прогулке и моего отсутствия халатные воспитатели (охаживающие других, таких же, как я, малолетних умников) не заметили. Идти было недалеко: через дорогу, метров триста – и я в скором времени уже бодро постучал в синюю крашеную дверь на третьем этаже и приготовился увидеть родные лица. Но судьба была ко мне жестока. Собственно здесь и начинается триллер, из-за которого я и запомнил своим неокрепшим умом это происшествие.
Никто дверь не открыл и не заключил в объятья. Я постучал громче и уже ногами. Тот же результат. С прискорбием признаюсь, что у меня началась геометрически прогрессирующая паника и душевный непокой. Я выскочил, как ошпаренный, из подъезда/парадной (нужное подчеркнуть, в зависимости от региона) и помчался куда глаза глядят, на край света, к неминуемой гибели. Надо ещё упомянуть, что голос у меня был низкий и немузыкальный, так что я сопровождал вторую часть побега отпугивающим посторонних свидетелей воплем безысходности. На данном этапе мероприятия выступает на подмостки моя мать. Как оказалось, в то самое время, когда я громко стучал и тщетно рвался в родные пенаты, она безмятежно развешивала на балконе выстиранное белье (очень может быть, что и моё, стыдно сказать, исподнее) и, естественно, жалких толчков и позывов своего сына не слышала. Зато она прекрасно услышала мою прощальную ораторию, едва я, обреченный на гибель и одиночество, вывалился на улицу. Представляю, какую сложную гамму чувств испытала моя мать, когда увидела своё чадо (собственноручно сведенное утром в место временной изоляции) под окнами, да ещё в таком неадекватном состоянии. Но спустилась она очень быстро – я даже не успел как следует попрощаться с жизнью, как был пленен и взят за руку. Далее моя мать проявила просто чудеса педагогической смекалки (откуда что берется!) – вместо того, чтобы для успокоения малыша (меня то бишь), свести его (меня) домой, угостить вкусной конфетой, успокоить и снять стресс, она, представьте себе, повела меня обратно в храм первоначальных гуманитарных знаний «Буратино»! Теперь-то я понимаю, как это было правильно с точки зрения предотвращения рецидивов, но тогда это властное решение повергло меня в культурный шок.
Теперь пришла очередь появиться и третьему лицу, принявшему страдания из-за моей экспедиции – се нянечка Нелли. Точнее, она была скорее нянищей (даже так – Нянищей) – вес нетто, я думаю, около ста кг, а брутто, особенно зимой, значительно поболе того. Я так прикидывал в то постоянно нерабочее время (на досуге), сколько нас, ясельников, она может при желании задавить насмерть в один присест, и выходила у меня постоянно страшная цифра - 1/3 часть ясельной группы вполне могла погибнуть в мгновение ока под грудами ея телес. А если бы она прыгнула с разбега или навеса, например, в толпу, то и того намного больше, конечно. Я даже очень подозреваю теперь (с высоты прожитых лет), что такое желание у Нелли перманентно возникало после наших безобразных выходок, но она его умело преодолевала, профессионально боролась с ним и всегда это желание побеждала…

Перебью сам себя – не могу молчать:
Лирическое отступление – «О несчастной судьбе воспитателей в детских дошкольных учреждениях ныне и присно и, вероятно, во веки веков».

По моему глубокому убеждению – работа воспитателем в детском саду продолжительностью более 10 лет – это прямая дорога в желтый дом, а оттуда нон-стоп в деревянный. Им, этим доблестным ясельнослужащим, заложникам цветов жизни, необходимо вручать ордена, медали и именные золотые погремушки. Провожать на пенсию по инвалидности в 30 лет шестью оружейными залпами на центральной площади города и засчитывать время работы как участие в боевых действиях в мирное время.
Вот вы сейчас зажмурьте свои безмятежные глаза и представьте себе 12 гномов. Представили? Белоснежку представлять не надо, она нам не понадобится. Так вот, уберите у представленных гномов интеллектуальную составляющую, добавьте хаотичность мышления и передвижения, оденьте своих гномов в детскую одежду не по размеру (ибо на вырост) и разместите их в одной комнате с собой. Смотрите, пока вы представляли себе это, у вас один расторопный гном уже надел другому горшок на голову, и теперь гном с горшком на голове горько рыдает. Пока вы бежите успокаивать этого гнома, другой тем временем съел шарик для пинг-понга, и теперь двое гномов, которые пытались играть как умеют в пинг-понг и были заняты, автоматически освобождаются – один из них залез ПОД стол и там застрял, другой залез НА стол и теперь опасно рискует жизнью. Вы, естественнo, броситесь к гному-эквилибристу, но это неверное решение, потому что гном, который проглотил шарик для пинг-понга, уже задыхается, хрипит и посинел. К нему! И вот всеядный гном спасен, два гнома снова пытаются играть в пинг-понг оставшимся полушарием, а гном, который казался вам самым пригожим и сидел тихонько в уголке, оказалось, не просто сидел, а делал. И наделал. Но прожорливый гном вас выручил – он это наделанное тут же съел. А первый гном, который одел другому горшок на голову, тем временем сунул ногу в батарею, нога застряла, он начал её вытаскивать руками, руки тоже застряли, он сунул голову посмотреть, что там такое, голова тоже застряла и теперь гном выведен из строя и деактивирован. Как бы вам не хотелось оставить его в таком выгодном положении, спасти его – ваша прямая обязанность: вам деньги за это платят, причем малые.
Существуют, конечно, научные методики отвлечения этих беспокойных существ от своих тяжелых мыслей. Над этими методиками работают сотни умных, казалось бы, и взрослых людей, причем не один десяток лет. И что же они предлагают? Они предлагают, например, коллективные игры: такие как «Встаньте, дети, встаньте в круг», «Море волнуется раз» или «Гуси, гуси? Га-га-га. Есть хотите? Да-да-да». Но гуси уже через несколько минут веселой коллективной игры начинают скучнеть, заглядываться по сторонам, их мучит синдром Миклухо-Маклая. И они, медленно, бочком, так толком и не поев, разбредаются по своим исследовательским делам, наплевав на методические разработки, в которых убедительно написано, что гуси должны быть увлечены этой задорной игрой ещё почти 15 минут…
Неясно, кто кого мучит, то ли они вас, то ли вы – их…

Прошу извинения у читателей – отвлекся и обеспокоен. Вернемся к Нелли. Я снова обращусь к вашему богатому и затейливому воображению - вы же без труда можете себе соорудить в мозгу, ну скажем, беспокойного гиппопотама бальзаковского возраста? Для вас, прошедших тест гномами, это сущие пустяки. Смелой рукой отнимаем у гиппопотама уши и хвост, а всё прочее оставляем как есть. Ставим на задние лапы и придаем ему поступательное движение. Вот вам и няня Нелли на перепутье. Причем она вас уже заметила и двигается, и что-то шепчет недобрым шепотом. Она тоже переживает. У неё даже испарина и тик. Я, по молодости лет, приготовился принять смерть от её рук, но она даже натужно улыбается и сладко говорит:
- Вот он где, негодный мальчуган!
А про себя думает: « и мать с ним!» (Это я уже позже понял, конечно).
Собственно говоря, на этом мои сильные впечатления заканчиваются, - повели меня обратно в садик, поставили в угол, рассказали, что так делать нельзя, на моем примере разъяснили это моим согруппникам. Вот и всё первое воспоминание. Ерунда какая-то.

Я не знаю, может быть, это возраст… Но меня с недавних пор очень мучает один странный вопрос: что происходило на Мясницкой улице в Москве 4 августа 1667 года около лавки суконщика Антипа в 18:20 вечера? Ведь не может же быть, что в это время в этом месте ничего не происходило! А создается такое стойкое впечатление, что ничего не происходило. Создается такое впечатление, что и месяца этого не было, и года этого - одна тысяча шестьсот шестьдесят седьмого вообще не было в помине!.. Как будто вот была смута, Пожарский, Сусанин, 1612 год, а потом сразу - 1812! То есть двести лет - коту под хвост. А ведь это три поколения. И чем они занимались эти двести лет? Чем они занимались, скажите мне? Ну построил Петр Первый Санкт-Петербург… Ну Зенит - чемпион… И что? А где подробности, где жизнь?

Ну вот, например, утро 4 августа 1667 г. Пускай, где-нибудь в архивах мы сможем найти, что царевна Елизавета в этот день приняла посла Гишпанского. А что она делала утром? Ну вот проснулась Елизавета и сказала: «Ах, какой замечательный денек!» или: «Полинка! Мерзавка! Принеси умыться!» А что она точно сказала, меня интересует? Как мы об этом узнаем? Я уж молчу про Полинку, про неё-то узнать у нас шансов и вовсе нет. А может эта средневековая Полинка всю ночь сидела и смотрела на звезды, и мечтала, что вечером она увидит своего Васятку и как им будет после этого хорошо. А мы этого ничего не знаем… Для нас вообще этот день и месяц и год - не существуют. Нет, мы, конечно, знаем, что он был, куда ж он денется, был, конечно, но для нас его как бы нет.

Москвы, кстати, кто не знает, тоже нет. Я вот сейчас сижу во Пскове и никакой Москвы не вижу. Потому что её нет. Ну вот предположим, что когда я это пишу, в Москве, которой нет, что-нибудь произойдет, там всегда у них что-нибудь происходит. Скажем, построили новую станцию метро или, наоборот, разрушили какое-нибудь ненужное здание. И вот я просыпаюсь утром, включаю телевизор и мне об этих происшествиях говорят и даже показывают. В этот момент я начинаю подозревать, что все-таки Москва есть и даже что-то там в ней происходит. Но вот я попил чаю, выключил телевизор, подумал, «опять надо идти на работу» и Москва мгновенно исчезает! Ведь не могу же я думать о Москве постоянно. А как только я перестаю думать о Москве, она тут же исчезает и перестает существовать. А для Москвы, естественно, не существует Псков, ведь Москва ещё реже вспоминает о Пскове, чем я о Москве.
И почему тогда обвиняют Москву в том, что она не заботится об остальной России? А почему она должна заботиться о том, чего нет? Когда я приезжаю в Москву, нет ни Пскова, ни Лондона, ни Парижа. Последних двух нет и во Пскове, но в Москве их отсутствие ощущается как-то достовернее.
Но вернемся к телевизору. Заварил я себе чаю (по всей России, кроме Москвы, которой нет, утром пьют чай, а не кофе), уселся поудобнее в кресло, и мне сказали сначала про Москву, которая, как оказалось, все-таки есть где-то, а потом мне сказали: «В Руанде захвачены заложники, и их удерживают на старой заброшенной каменоломне»… Какая может быть в Руанде каменоломня? Но это неважно… Важно то, что Раунда даже и не пыталась, в отличии от Москвы, появиться в моей жизни! Как не было Руанды, так её и нет, несмотря на то, что там вроде бы есть каменоломня, на которой кого-то успешно можно удерживать. Это то же самое, как если бы мне сказали: «На планете Альдебаран вновь начались песчаные бури и занесено два Альдебаранских города - Альдебаран-1 и Альдебаран-4.» Ну и что? Мне что до Альдебарана, что до Руанды…
Значит, получается, все зависит от расстояния? Чем дальше город или страна, тем убедительнее его или её нет? Тоже неверно. Ну вот где-нибудь пусть под Псковом есть какая-нибудь деревенька, два кола, три двора, в которой я ни разу не был и не буду, и умру и никогда не узнаю, что вот в этот самый момент, в этой деревне отелилась последняя корова. Какая-нибудь такая деревня… Какое-нибудь Жуково. Так вот это Жуково существует еще меньше, чем Альдебаран-4. Ну что может в этом Жуково произойти, чтобы оно вдруг появилось? Может, конечно, туда упасть метеорит в коровник или пройти в Жуково Саммит большой восьмерки, тогда, на какое-то короткое время, Жуково у меня появится, я буду уже сомневаться, что Жуково нет, хотя я его и не вижу и его на самом деле, конечно, нет.
А Псков есть.
Конечно, не весь Псков целиком. Только часть Пскова, причем обычно разная часть. Когда я дома, есть одна часть, а та часть, в которой я работаю - её нет, и хочется, чтобы её не было как можно дольше. Но нужно идти на работу и эта часть Пскова постоянно появляется, а домашняя часть исчезает.
Или, например, человек. Например, жена или муж. Ведь по сути дела - чужой тебе человек. Жили вы себе, жили, потом встретились, ну понравились вроде бы как, стали вместе жить, дети появились и привыкли друг к другу. И чем дольше вы живете, тем больше вы начинаете верить, что этот человек все-таки есть, даже когда он, этот человек, и не виден. Появляются какие-то вещи в доме, которые напоминают постоянно об этом человеке. Только хотел отвлечься, - ррраз! - наткнулся на какие-то носки в ванне, причем явно не свои. И как-то уже не по себе становится, когда этого человека долго нет, как-то непривычно. А когда он куда-то надолго уедет, то первые дни и вовсе места себе не находишь, а потом привыкаешь и уже не переживаешь, а, наоборот, даже нравится, что этого человека временно нет, как-то отдыхаешь от этого человека. Но это только потому, что ты знаешь, что он вернется скоро и все будет по старому. И ты настолько привыкаешь к этому человеку, что он всегда где-то здесь, что как-то даже и не верится, что его когда-нибудь не будет.
Я забыл сказать, что когда вы поженились, вы уехали в другой город, далеко-далеко от дома, где остались родители. И вы очень редко с родителями видитесь, раньше часто писали друг другу письма, а то и приезжали в отпуск, но вот в последние годы как-то и здоровье уже не то, и деньги нужны на учебу детям, вообщем - недосуг. Но вы знаете, что родители есть, но как-то очень далеко. И вот вы утром, собираясь на работу, вспомнили вдруг о своих родителях, и стало вам хорошо - они где-то там, далеко, но они есть. Но со временем вы вспоминаете о них всё реже и реже, ну не можете же вы, занятой человек, постоянно думать о своих родителях и когда вам сообщают что один из них умер, то вы срываетесь с места, бросаете все дела, едете, вспоминаете по дороге свое детство, плачете на похоронах, в задумчивости едете обратно, приезжаете, и через некоторое время с удивлением обнаруживаете, что вы к этому давно уже были готовы - их нет уже давно в вашей жизни. И вот вы, через год-два, собираясь на работу, что-то опять вдруг вспомнили про них, и вам уже почти стало хорошо по многолетней привычке, но - оп! - а папа-то уже умер. И вам даже как-то неудобно перед собой, что вы почти об этом забыли. Но дома же о них ничего не напоминает, никто же не смотрит каждый вечер семейный альбом, а вы уже привыкли к этому чувству, что их нет.
А бывает, встретишь на улице, совершенно случайно, какую-нибудь свою первую любовь, с которой вы целовались в подъезде и вдруг как нахлынет какая-то такая волна, что кажется вы и не расставались никогда, и хочется побежать, взять её за руку и идти снова в тот же подъезд и там целоваться до утра. Но ничего! Вы поздоровались, посмеялись, она ушла с глаз долой и всё! Вы снова здоровы и счастливы…
Так чего уж тут говорить про 4 августа одна тысяча шестьсот семьдесят шестого года…
Может быть, в этот день мой пра-пра-пра-пра-пра-дед повстречал мою пра-пра-пра-пра-пра-бабку. Ну как они могли повстречаться? Пускай дед пошел в лес за дровами, а навстречу бабка с коромыслом. И он ей говорит: «Погоди, бабка!» А она ему: «Что тебе, дед?» Так и познакомились… Может быть…
А может и не так. Может, моего деда послал в разведку в Польшу князь Бельский. И вот мой дед, сквозь туман и пургу, ползком, нет, лучше - верхом на вороном коне, - добрался до Кракова. И жил там шляхтич Добже с красавицей-женой Марушей. И вот за ним-то и следил мой дед, и познакомился с Марушей и полюбили они друг друга, и украл он её и увез на Русь-матушку.
Или сидит мой дед в траншее на Перекопе. И кончились у деда ядра в пищали. Схватил дед свой штык-молодец, «ну что, братцы-кирасиры, не посрамим царя-батюшку!», и пошел дед первым в атаку и ранили его в плечо. И упал мой дед на поле брани, и вытащила его с поля сестричка Машенька из медсанбата Второго Украинского фронта…
Все могло быть…
Да что там далеко ходить - вот, например, 1876 г. Ну пускай я вот родился как раз сто лет назад, в августе одна тысяча восемьсот семьдесят шестого года. Поступил в гимназию в 1881 году, и тут как раз убили царя Александра и начался как бы террор. Ну не знаю, я лично никакого террора не заметил. И вот я жил-жил, жил-жил, жил-жил, а я в это время жил очень интересно, но в ваших учебниках истории обычно на этой моей интересной жизни пишется глава «Общественно-политическое состояние России на рубеже XIX-XX веков» и сразу наступает 1905 год. То есть всё, что я жил-любил-страдал с 1881 года по 1905 год - всё это я жил бесполезно и никому не интересно. Вот вы можете себе представить, что вы жили бесполезно и неинтересно с 1981 по 2005 года?
Кстати, про 1905 год, точнее про так называемое Кровавое воскресенье, тоже ничего не понятно. Я ведь участвовал в этом шествии. Ну а как мне было не участвовать, если к нам на типографию Сытина пришли какие-то мужики и сказали, мол, все участвуем в демонстрации. Мастер наш Григорий Перов тоже пошел, и типографщик Наум Сысоев пошел, как же мне не пойти, мужики засмеют, мол, струсил и некомпанейский ты парень. Ну собрались утром, по соточке-другой приняли и куда-то пошли. Слева, вот так, напарник мой по станку, Васька Сырокозев, справа - Мишка Попов, наборщик. А главное, мороз был сильный в тот день, мы все думаем, скорей бы уж дойти, куда мы там идем, и по домам, тем более выходной день был. Ну, по дороге ещё приняли по полтиннику. Вдруг какой-то впереди затор, какие-то крики, визги. Мы постояли ещё минут пятнадцать, плюнули и пошли с Васькой и Мишкой в кабак. Вот и все Кровавое воскресенье.
Я вообще не понимаю, как это потом так подробно все описали - и кто куда шел, и кто где стоял, разве что где-нибудь на верхотуре сидело несколько дотошных историков и, понимая всю важность момента, зарисовывали схемы передвижения войск и демонстрации. Лично я не видел вообще ничего, хотя находился, так сказать, в эпицентре событий…
А о том, что я в 1901-1903 гг. был влюблен, как суслик, об этом в учебниках истории вообще ни слова. То есть получается, что с точки зрения истории - я как бы и не жил, меня для нее не было, как для меня нет Москвы, Руанды и Жуково.

Начнем-с.